Из дневника

Послесловие

Вообще-то этот параграф, отдельный текст не имеющий прямого отношения к рассказу, так что прошу и рассматривать его отдельно. Мне часто говорят, что все мои рассказы обо мне, так вот, я решил написать о том чего со мной никогда не было, и для большей солидности назвать это "Из дневника". Чтобы не утомлять читателя длинный и нудным произведением вышедшем из под моего пера, я решил опубликовать только две самые маленькие главы, которые вполне могли бы быть самостоятельными рассказами, если бы не тот факт, что герой у них один и тот же. Я разместил их в порядке возврастания их размера. По случайносте, самая последняя глава оказалась самой короткой. И еще одно, за что я люблю Хемингуея. Он почти не описывает чувства героев, не передает и не разжевывает всё как в мыльных операх, он просто описывает события, может быть мысли, но в основном поступки, а если кто-то не понял не строчки в его рассказе, или точнее за строчками не разглядел мыслей, то это проблемы только этого человека, а не как не Хемингуэя.

Предисловие

Говорят, что в каждом рассказе должен быть смысл, но что вы скажете о жизне?

Глава 21

Двадцать один — я считал этот возраст золотым. Сегодня я сижу в гостях у родителей. Ужин еще не закончился, но отец уже вымыл посуду у ушел гулять Джери. Джери — отличный русский спаниель с очень грустными глазами. Мы с матерью, сидим на кухне и смотрем телевизор. Летом родители живут за городом, так что кухня, это не обычная городская комнатушка с одним окном и электрической плитой, а бревенчатый дом, построенный лет пять назад, с настоящей печкой и самоваром. Передо мной пустая тарелка и чашка полная чая. Далее артилерия из печенья и вафель, розетка с вареньем и на том конце скатерти хлеб. Телевизор, как икона, стоит на красном сукне на тумбочке на против, время любимого маменого сереала "Богатые тоже плачут". Я не знаю, что тогда показывали, должно быть что-то очень трогательное, потому что моя фраза "Она... она!..." и вздох были восприняты как чувственное переживание происходящего на экране.

— Да! Да! Она прекрасна! А этот негодяй ... (не помню имени, пусть Хосе), он настоящий негодяй! — мама говорила так пламенно, что будь Мариенна кандидатом, мама вполне могла бы убедить кого угодно пойти на выборы и проголосовать за неё. — А её родители совсем её не понимают, они воспринимают всё наоборот!

Я уже хотел было возмутиться, почему это "её родители", хотя я явно субьект мужского пола, но потом сообразил что если бы хоть чуть-чуть воспринимал то что происходило на экране, я бы возможно лучше понимал о чём тут речь. Тем временем, мамина соседка включилась в разговор:

— Негодяй Хосе, как он смел! А я так переживаю за бедную Мариенну. Мне кажется что это я, в молодости!...

— Да что ты! — перебила её другая, — в нашей молодости не было таких мужчик! Мы с хлеб на воду перебивались...

Дальше я слушать не смог, и спросив у мамы тихонько, где туалет, вышел покурить. Сейчас очень модно говорить, что курение убивает. Не знаю, мне оно помогает. Например, начав курить я перестал сжигать свой ужин. Раньше я не минуты не мог усидеть на кухне в ожидании, когда же эта херь приготовится, теперь спокойно могу поставить ужин на плиту, и пойти покурить. Вернуться как раз во время, чтобы ужин не подгорел, и вообще, сигарета дает человеку массу возможностей ничего не делать семь минут. Ты вроде как занят, куришь. Можешь посидеть, подумать. Если никто тебя не достает, то можно очень неплохо провести время. В последнее время мне очень нравилось, просто так сидеть и ничего не делать. За последний год, я вообще ничего не сделал полезного или бесполезного.

Последнее время мне стало особенно тяжело общаться с родителями. На самом деле они мне не родные, а приемные, но это не так уж и важно. Мама постоянно сокрушается что у меня нет девушки, и пытается меня женить, а отец просто молчит. Я же давно чувствую себя стариком и нехочу ни с кем общаться, а тем более выслушивать груповые (с соседками) лекции о необходимости женится и приносить потомство. Я думаю, даже сейчас они обсуждают меня, не влюбился ли я в Марианну — на прошлой неделе они прочитали в газете, как какой-то молодой человек, сказал что он не хочет никого, потому что до смерти влюбился в Марианну и готов умереть, если она не согласится встретиться с ним.

Когда я приехал домой я достал из стола карандаш и бумажку и написал самую глупую записку в своей жизни:

Настоящим, я, Иванов Иван Иваныч, инженер второго разряда, заявляю, что я больше не могу жить в этом идиотском мире, потому как всё мне опротивело, от того, что я не могу быть любим любимой мною женщиной.
Я умираю за тебя, моя любимая Марианна.

Влюбленный в тебя, Иван
/подпись, дата/

На внешей стороне, я написал "Прошу передать Марианне лично." Поставил точку и больше никогда ничего не писал. Поставил точку. Взял лезвие, залез в теплую ванную и поставил точку.

Глава 18

Я ждал этого вечера два месяца. Сначала просто ждал. Потом выбрал дату, костюм, музыку, прочитал несколько книг, купил цветы, торт, конфеты, фрукты, приготовил своё коронное блюдо, зажег свечи, и ждал тебя. Наконец ты пришла. Ты была удивленна таким приятным сюрпризом — я собрал все любимые тобой блюда на одном столе. Выбрал твою любимую музыку и одел самую красивую одежду. Мне кажется я провел в уборной целое столетье, но когда ты пришла моё сердце билось как барабан. Я немного робея, взял инициативу в свои руки, помог тебе раздеться, провел в ванную, показал свой рабочий стол, свою работу. Мы вместе посмеялись над картинками. Потом выпили вино, Поговорили о том о сем, ты рассказывала о своих успехах и проблемах, я старался не перебивать, а слушать и лишь иногда задавать уточняющие вопросы. На дворе стояла ночь и мы вышли на балкон. У каждого в руке по бокалу. Балкон был маленький, но с него открывался вид на ночную Москву. У нас под ногами была пропасть в тринадцать этажей. Ты испугалась, и стала в двери балкона, а я облакатившись на перила пил вино, любовался, как луна освещает твои волосы и читал тебе Есенина.

Я спросил сегодня у менялы,
Что даёт за полтумана по рублю
Как сказать, мне для прекрасной Лалы
По персидски нежное люблю

Постояв на балконе, я провел тебя вглубь комнаты и усадил на диван. Мы молчали, только нежные нотки доносились из магнитофона. Немного поиграв с твоими волосами, я потянулся к твоим губам. Боже мой! Я мечтал об этом вечность! Твои губы, как лепестки роз, что плавали сейчас в ванной. Такие нежные, что кажется я убью их своим дыханьем. Ты заиграла, и отсранила меня. Тогда я описав дугу зашел с боку, и зашептал тебе на ушко всякие нежные слова, я пытался вложить всю свою нежность и любовь. Чтобы тебе было приятно и ты поняла, насколько ты мне нравишься. Я хотел, чтобы ты поняла, что я хочу, чтобы эта ночь была нашей. Мне кажется, ты поняла. Ты рассмеялась, поцеловала меня, а потом играя, откинулась на кровать. Тогда я стал одну за другой расстёгивть пуговице на твоей кофточек, целую открывающуюся мне плоть. Ты лежала и вздыхала, так нежно, что мне казалось это взмахи ангельских крыльев. Когда я дошел до лифчика я поднялся наверх и стал страсно и призывно целовать тебя в шею, растягнув кофточку нижу поцеловал тебя в живот, совсем легонько и оголив твои плечи, стал целовать их. Ты сидела закрыв глаза и я только видел как вздагиват твои ресницы.

Мне доставил много хлопот твой бюзгалтер, но когда я наконец снял его, ты закрылась руками — "я стесняюь". Что делать? Я проговорил что-то, про то что чего тут стеснятся, я просто хочу поцеловать тебя за грудь. Ласкать тебя. Но ты сказала "Только за грудь?" и голос был как у учительницы, которая спрашивает, не ты ли украл что-то из класса. "Только за грудь" — и я улыбнулся. Ты дала мне убрать свои руки и я долго и нежной целовал тебя. Ты откинулась и один раз что-то простонала. Я бросился целовать тебя с новой страстью, руки сами скользили по твой груди, животу, брюкам. Я расстегнул пуговицу, одну из трех, но ты застегнула её. Я расстегнул две и не дал тебе застягнуть их обатно. Это была игра, и мы проходили через неё уже не раз. "Что ты делашь?" — "Я хочу целовать тебя за бедра!" — "Мне щикотно!" — "Ну пожалуйста! Я буду аккуратно!". — "Хорошо." Я целовал тебя, как безумный, гладил, ласкал, снял с тебя штаны (сколько мне это стоило!) и целовал твои губы сквозь трусы. Я был аккуратно выбрит и постепенно, целую тебя миллиметр за миллиметром спустил твои трусы вниз, так, что смог поцеловать твой лобок, твой клитор, твои губы. Ты была немного влажная, и я целовал тебя, стонал, целовал, ласкал, запускал в тебя пальцы, ласкал грудь, лобок, губы, нырял носом в твоё влагалище, а ты лежала на диване, иногда постанывая, иногда отталкивая меня. Я чувствовал, как в груди у меня, горит огнем, полыхает, рвется на ружу зверь. А ниже, я просто уже сгорал от желания — казалось тысяча иголок впилась в головку изнутри и требуют чтобы их выпустили на ружу.

Ты оттоклнула меня и я понял что ты абсолютно суха, я поднялся к тебе и спросил "Хочешь ли ты меня?" "Можно мне одеть трусы, мне не ловно" — "Конечно". Ты оделась и сказала "Нет, но я могу приласкать тебя рукой." Рукой? Я просил, я настаивал, я целовал и вновь возбуждал тебя, но стоило мне снять с тебя трусы ты высыхала, застывала как глина и не хотела ничего. Наконец я согласился. Ты не умела этого делать. Мне было очень стыдно, и я знал что мне будет стыдно.

Позже, в тот вечер (в тот вечер так ничего и не было), я понял что счастье, оно не навсегда.

А много позже, я понял и то, что любовь это то чувство, что мы испытываем по отношению к какому либо человеку, но этот человек совсем не обязан чувствовать то же самое, он может нас просто уважать, ценить, дорожить, или даже внушить самому себе что он нас любит. И это не его вина, он просто так любит, и такие правила игры навязали мы сами, потому, что мы сами не умеем любить.